Иллюстрация: Саша Пожиток, Букмейт
Иллюстрация: Саша Пожиток, Букмейт
Елена Васильева |

«Я приняла решение не уезжать из России. В такие тяжелые периоды нужно оставаться в своей стране»

Как писатели живут после 24 февраля: рассказывают Дарья Бобылева, Оксана Васякина, Микита Франко и другие

Как теперь читать новости и писать книги, разговаривать с теми, кто другого мнения, и планировать будущее — на наши вопросы отвечают Дмитрий Захаров, Дарья Бобылева, Ольга Брейнингер, Евгения Некрасова, Оксана Васякина, Саша Степанова и Микита Франко.

Дмитрий Захаров: В этот день я лежал на операционном столе. Открыл глаза после наркоза, увидел мрачное лицо анестезиолога и спросил, все ли в порядке. «Какое в порядке, когда такое в Украине происходит? — отозвался он. — Ну, лично у вас — да, нормально». Ничего нормального с тех пор у меня не происходило. Я будто вдохнул и уже не могу выдохнуть. На фоне катастрофы Мариуполя или киевских пригородов смешно говорить о личном дискомфорте или даже о том, что мою профессию — журналиста — в стране выжгли напалмом. Поэтому я и не буду.

Я бывший журналист и редактор «Коммерсанта», новости уже больше 20 лет — и моя работа, и среда обитания. От них не спрятаться, как ни старайся. Я стремлюсь ограничить количество подходов к ним, следую рекомендациям психологов: не отдавать чтению новостей лучшие часы в сутках; не читать тексты и не смотреть фотографии, про которые сразу понятно, что они выбьют из колеи; уравновешивать чтение новостей другой деятельностью и стараться не давать чувству вины сковать тебя по рукам и ногам. Но новости часто сильнее правил.

Вопрос переводов (и без того не самого благополучного рынка) не только для меня, а для львиной доли российских авторов закрыт надолго. Что касается публикаций — я как раз заканчиваю работу над новым романом «Комитет охраны мостов». В нем вся Сибирь следит за судом над экстремистской студенческой группой, известной как «Комитет». Дело «Комитета» — поле битвы силовиков, журналистов, объединившихся родителей, древних чудовищ. Это книга ярости. Потому что ярость движет как автором, так и героями — детьми, оказавшимися в шаге от «экстремистской организации», собранной умелыми руками провокаторов. Это книга, которая снова ставит вопрос, не раз звучавший на улицах: «Кто здесь власть?!» Судьба этого романа и вообще его публикации, которая запланирована на осень, позволит сделать те или иные выводы.

В моем близком окружении нет людей, с которыми я был бы категорически не согласен. Да и потом, думаю, взрослые люди неспособны переубеждать друг друга в ценностных спорах — если разногласия именно категорические, то договориться все равно не удастся. Многие это понимают, но продолжают вести изничтожающие друг друга дискуссии. Иногда, к сожалению, и я не исключение. Но это, конечно, совершенно бессмысленное и разрушительное времяпрепровождение.

Если одним словом охарактеризовать свое состояние, это была бы уже упоминаемая мной ярость. Ярость пополам с болью — из-за того, что друзья, знакомые и совершенно незнакомые украинцы сегодня переживают обстрелы, вынуждены бежать из собственных домов и забыть обо всех основах мирной жизни. Эта ситуация возникла не сама собой, у нее есть как авторы, так и «служебные модули», поднимавшие руки или кричавшие «одобряем!».

«Делай что должно, и будь что будет» — сейчас особенно подходящая максима. После многих недель потери голоса, когда не мог выдавить из себя ни слова, пишу книгу. Когда закончу, постараюсь взяться за другую. Последнее время горюю, что не дописал раньше, отложил антивоенный роман-сказку про подземный завод и детский военный лагерь. Все равно не верю, что ничего не имело (или не имеет) смысла. Жив буду — постараюсь доказать, что девиз того самого лагеря «Смерть — это Родина» — все же обман.

Дарья Бобылева: Есть у символистов такой термин — «вчувствование», калька с немецкого «Einfühlung». Он всегда вспоминается, когда физически ощущаешь что-то, что прежде только понимал, представлял, считал образным выражением. 24 февраля я физически ощутила, как похолодело все внутри. И это ощущение леденящего холода не отпускает до сих пор.

Комфортные информационные пузыри полопались. И то, как яростно мы друг друга переубеждаем, не делая, как прежде, скидку на то, что каждый человек имеет право на свое мнение, еще раз доказывает болезненную ненормальность происходящего. Свое состояние, наверное, могу описать тем вопросом, который я постоянно уже как-то машинально задаю и себе, и окружающим: «Как мы до этого дожили?»

В первые недели я новости читать просто не могла, пряталась в фильмах и книгах. Много читала на Букмейте, и очень здорово, что вы сделали проект «Книги остаются». Сейчас часто приходится слышать, что искусство с гуманистическими посылами в очередной раз доказало свою несостоятельность. Мне кажется, что при этом забывают про еще одну функцию искусства — эскапистскую. Ее обычно принято считать чем-то незначительным и даже вредным — нечего, мол, уклоняться от реальности, идите-ка срочно исполнять свой долг общепринятого существования.

Но в темные времена бегство в воображаемые миры многим помогает сохранить как минимум рассудок. Мы, фантазеры, даем убежище тем, кому больше бежать некуда. И я благодарна тем, кто приютил меня в своих воображаемых мирах.

По поводу потенциальных проблем с переводами и публикациями. Вот, например, «Вьюрки» на английском языке должны были выйти этой осенью, теперь публикация перенесена предварительно на следующий год. Уже готов и перевод, и даже согласован макет обложки. Перспективы перевода на немецкий и другие европейские языки, которые только начали намечаться, теперь тоже более чем туманны. И в международную писательскую резиденцию в латвийском городе Вентспилс я не попаду — а так хотелось побывать еще раз в старой ратуше, которую превратили в гостеприимный Дом писателей и переводчиков. 

Теперь далеко загадывать я не рискую, поэтому планы самые простенькие: съездить в выходные за грибами, закупить все необходимое для котенка, которым я случайно обзавелась пару дней назад. Он еще совсем крохотный и полностью белый, как голубь мира.

Евгения Некрасова: Вся прошлая жизнь, многие важные вещи в ней, какие-то достижения потеряли смысл. Будущее, понятное дело, отменилось. Настоящее — просто апатия и набор бытовых ритуалов, среди которых чтение новостей с постоянным ощущением ужаса и стыда. Причем стыда за то, с чего это я ощущаю ужас — я же не сижу в подвале, меня никто не расстреливает. Апатия к реальности, а иногда и к новостям, особенно из России: все эти официальные реакции, выстраивание детей или пациентов психо-неврологических интернатов буквой зет.

Я недавно месяц провела в дороге, много передвигалась, почти каждые два дня была на новом месте — в таких обстоятельствах было сложно постоянно таращиться в телефон. В дороге было проще.

В России, как я понимаю (опять же, видела только три города), люди живут так, будто ничего не происходит. Иногда чувствую себя носительницей тайного знания, особого мнения, когда оказываюсь в общественном месте. Хочется трясти людей и кричать: «Разве вы не знаете?!» 

По поводу переводов моих книг — мы не успели еще даже начать договариваться насчет них. Знаю, что, кажется, латышский перевод «Калечины» должен был участвовать в каком-то международном конкурсе переводов, но не смог в итоге. Мне неизвестны подробности. Знаю, что у моих коллежанок вовсе нет никаких проблем с переводами, отношение ни к ним, ни к их текстам никак не поменялось.

Мы со «Школой литературных практик» еще до 24 февраля собрали хорошую антологию экопрозы для издательства «Есть смысл». Забросили эту историю после 24-го, теперь думаем вернуться. В частности, одна прекрасная авторка из Финляндии написала эссе для этого нашего сборника. Я недавно отправила ей имейл, сказала, что пойму, если она откажется теперь публиковаться в России. Она ответила, что, конечно, она не отказывается и как раз в подобные времена в России необходимо издавать такие книги и говорить о softer values (неизмеримые ценности, такие как эмпатия, взаимопомощь, горизонтальные связи и т. д. — Прим. ред.). Я очень ей благодарна.

Не понимаю, что будет с кино; я написала несколько сценариев, по ним успели поставить пару коротких метров. Наверное, кино в России еще долго не будет. Также неясная судьба у постановок моих текстов в театре. Елена Ковальская, бывшая директорка Центра им. Вс. Мейерхольда, где идет «Калечина», высказалась против происходящего в первый же день. Ее уволили, театр, один из лучших в стране, почти развалили. Спектакль пока идет — не знаю, долго ли еще. Про другие спектакли и театры пока не знаю, но многие актрисы и актеры, задействованные в постановках, уехали из страны. Но все эти обстоятельства не страшны и не важны по сравнению с тем, что происходит в Украине.

Саша Степанова: Поначалу были шок и паника, страх за близких, невозможность работать, обессмысливание любой деятельности. Но психика человека устроена удивительно: она ищет и находит опору практически в любой ситуации. Я нахожу ее в чтении, редактуре, учебе и преподавании. Еще в волонтерстве и помощи тем, кому еще хуже, чем мне.

Сейчас очень важно держать глаза открытыми и в то же время не сойти с ума. Я продолжаю следить за новостями, но ограничила количество источников, тем более что они часто дублируют друг друга. Зато подписалась на несколько подробных аналитических рассылок — для меня это оказалось более продуктивно, чем скроллить телеграм-каналы. Слежу за тем, что пишут друзья из Украины. В целом, думаю, я достаточно хорошо представляю ситуацию.

В моем окружении есть всего один человек, который смотрит на ситуацию иначе — из моей семьи, пожилой. Переубедить не пытаюсь, просто рассказываю о том, как сейчас выживают мои подруги в Берлине, Одессе и Киеве. Показываю фотографии. Говорю о том, как мне страшно за них и больно. Все это тонет в телепропаганде, уходит на дно даже без всплеска. От этого тоже страшно и больно.

Мой мир стал очень маленьким, а главное ощущение сейчас — разобранность. С уходом соцсетей мир сузился до небольшого числа самых близких людей, бумажных книг и дедлайнов. Не стало развлечений, которые были когда-то привычными, и потребности в них тоже нет. Будущее тоже стало очень маленькое, планы такие же: съездить в Тулу (никогда не была в Туле), сделать семье загранпаспорта, завершить один вебинарный курс и сразу начать другой. Быть со своими близкими.

Ольга Брейнингер: Появилась четкая, не оставляющая компромиссов линия отреза: с той стороны все, чего уже не будет. Сейчас кажется, что у нас не осталось почти ничего, и это все равно в тысячи раз больше, чем у тех, кто потерял дома, семьи и любое чувство безопасности, или у тех, кто годами жил, зная, что безопасности не существует.

Я стараюсь сейчас довольно жестко регулировать режим инфопотребления. С одной стороны, действительно ограничиваю себя — это касается в первую очередь социальных сетей (и особенно чтения тредов с комментариями) и новостного думскроллинга. С другой стороны, наоборот, стараюсь постоянно обновлять и расширять подписки и следить за тем, чтобы в ленте были представлены мнения, аналитика и новостные хроники со всех сторон.

Если случается какое-то крупное событие — мониторю по всем каналам, смотрю, как это событие освещают государственные и независимые СМИ, разные страны, представители разных идеологических лагерей. Проверяю факты и риторику — после 24-го я составила для себя что-то вроде инструкции по чтению пропаганды и фейк-ньюс. Это очень помогает фильтровать, оценивать информацию и вообще понимать, как выглядит неудобный мир за пределами наших удобных echo chambers (замкнутых мирков. — Прим. ред.) в фейсбуке*.

Вокруг, конечно, есть люди с другой точкой зрения, и в относительно близком кругу, и в неблизком, просто незнакомые люди, с которыми сводят случайные разговоры. Я постоянно разговариваю и пытаюсь целенаправленно работать с ними.

Можно по-разному относиться к концепции коллективной вины и ответственности, но говорить — та самая зона личной ответственности, в которой может работать каждый из нас. Судя по всему, мы уже слишком давно говорим лишь с теми, чьи мнения и оценки разделяем, а всех остальных, избегая неудобного настоящего, превращаем в «другого». И это — безусловный провал. Это часть 24 февраля.

Впервые за всю жизнь у меня нет планов на будущее, может, только надежды на «черного лебедя». Мои планы сейчас — не останавливать движение, что бы ни случилось; ни во что не верить и во всем сомневаться; помогать другим; не изменять себе. Думаю, этого пока достаточно.

Микита Франко: Помните, как в «Рассказе служанки»: «Мы думали, у нас такие серьезные проблемы. Откуда нам было знать, что мы счастливы?» Все, что казалось катастрофой до 24 февраля, уже не кажется таковой. Теперь я напоминаю себе, что существует еще масса событий, которые могут произойти, и они перекроют мое относительно благополучное «сейчас». Так что стараюсь сохранять рассудок и быть благодарным (Вселенной) уже только за то, что я и мои близкие в безопасности. Мне пришлось перестроить кучу планов на жизнь, но это ведь здорово, что она есть и я могу ее хоть как-то планировать.

Я не пытаюсь скрыться от новостей. У меня нет информационной аддикции, обычно я читаю новости утром и вечером. Не думаю, что информационный вакуум — это правильно, я считаю, нужно ежедневно напоминать себе: «Это ненормально». Засыпать с этой мыслью и просыпаться с ней.

Своим близким с другими взглядами я первое время пытался рассказывать про знакомых в Украине, мне казалось, что апелляция к жизненному опыту реальных людей, а не к заголовкам тех или иных СМИ сработает лучше. Но сочувствие вызвать не удалось. Сначала меня это шокировало, а потом я узнал, как люди отказываются от своих родственников в Украине, перестают отвечать на звонки, не верят ни единому слову братьев, сестер, детей, родителей…

Я пытался говорить и про нашу страну, откуда я родом, про Казахстан. Объяснял, что мы тоже «русскоязычное меньшинство» на «спорных» приграничных территориях — и поэтому что нас отделяет от бомбоубежища? Короче, ничего не сработало, хотя, кажется, так легко представить себя на месте этих людей, представить в развалах свою квартиру, свой дом, свою улицу. Мне, например, очень легко, мне иногда это даже снится. А некоторым… Даже не знаю, что им сейчас снится. Я хотел бы уехать, но этот план очень легко может смениться на «остаться». Буквально одним событием.

Оксана Васякина: В конце февраля я лежала в больнице с обострением хронического заболевания. Как и все, безостановочно скроллила ленту, плакала и впадала в панические состояния. Теперь я с трудом могу вспомнить, что происходило в те дни. Помню тяжелую боль в теле, уколы и капельницы. Мне не везло на медсестру — та, что была с «легкой рукой», мне попалась только один раз, а сестра с «тяжелой» приходила постоянно. Я лежала одна в палате на седьмом этаже, смотрела на меняющееся небо и постоянно разговаривала сама с собой.

Во время выписки ревматолог рекомендовала мне обратиться к психиатру, потому что сама я уже не справлялась: обострение хронического заболевания, коронавирус, большие объемы работы я еще могла вынести, но 24 февраля было последней каплей. В конечном счете начало «спецоперации» стало отправной точкой для моего лечения, смирения с диагнозом, который мне ставили раньше, но я его намеренно игнорировала, — «пограничное расстройство личности». Теперь я принимаю комплекс препаратов, которые помогают мне восстанавливаться и справляться с ментальным расстройством.

Еще в середине февраля я перестала вести фейсбук*, в 10-х числах марта опубликовала свое последнее селфи в инстаграме* и написала, что больше не буду его вести. Тогда мне было сложно представить, что я могу публиковать фотографии и как-то их подписывать. Мне и сейчас с трудом удается просматривать инстаграм*. А редкие фото я публикую в своем телеграм-канале. Туда я выкладываю короткие зарисовки из жизни, цитаты из книг, которые читаю, и анонсы мероприятий, в которых участвую.

В октябре прошлого года я дописала свою вторую книгу прозы, и 24 февраля она ушла в печать. Эта книга о том, к каким разрушительным последствиям приводит романтизация насилия и маскулинные мифы. А еще о том, что нам, прежде чем изменить мир, необходимо признать, что он очень старый и несет в себе раны прошлого.

После выхода из больницы я приняла решение не уезжать из России. Мне кажется, в такие тяжелые периоды мне нужно оставаться в своей стране — в том числе чтобы иметь возможность что-то изменить. Я знаю, что для многих моих читательниц и читателей было очень важно узнать, что я осталась. Их это поддержало и порадовало. Также я приняла решение работать и писать дальше. Сейчас я работаю над третьей книгой прозы, которая завершит трилогию, начатую «Раной» и продолженную «Степью». Работа помогает мне сосредоточиться на настоящем. Чтобы писать, я хожу в лес недалеко от дома и там, сидя на скамейке, пишу книгу.

После 24 февраля я почувствовала, что окружающим меня людям очень важно сохранять старые связи и создавать новые. Поэтому я вместе с Центром Вознесенского запустила офлайн-лабораторию письма «Будущее». Там мы читаем, пишем, гуляем и работаем с нарративным практиком. Я думаю, мы должны продолжать думать о будущем и друг о друге. Пока у нас есть эта возможность.

* Принадлежат Meta Platforms Inc., признанной экстремистской организацией в РФ, ее деятельность в РФ запрещена.

картинка банера
Bookmate Review — такого вы еще не читали!
Попробовать

Читайте также:

Иллюстрация: Саша Пожиток, Букмейт Истории «Самая большая для нас боль — иностранные правообладатели». Издатели в России о работе в новых условиях Как книги сегодня продаются без прибыли Kelly Sikkema, unsplash.com. Иллюстрация: Саша Пожиток, Букмейт Истории Переход на мягкую обложку и сокращение тиражей: как меняется книжная индустрия Интервью с издательствами о том, как они живут после 24 февраля Иллюстрация: Саша Пожиток, Букмейт. Фото: Varun Gaba, unsplash.com Истории «Живем одним днем»: российские издательства о книжной индустрии Как сейчас работают типографии, что говорят зарубежные агентства и станет ли книг меньше Фото: Polina Zimmerman / pexels.com. Иллюстрация: Саша Пожиток, Букмейт Истории «У нас прекрасные читатели, мы чувствуем их поддержку»: как издательства переживают кризис А также чем нынешняя ситуация отличается от эпохи карантина Самые активные пользователи Букмейта: Анастасия Калистратова, Ирина Малацидзе, Антон Ким, Настя Шушурина, Резеда Несынова и Станислав Краснояров. Фото из личных архивов, коллаж: Bookmate Journal Истории «Хочется читать 30 книг одновременно — нет проблем»: пользователи Букмейта — о своих любимых авторах Пелевин, Гоголь, Экзюпери и другие писатели. А еще рассказы про книги, которые невозможно дочитать Книжный магазин Sala Tatuí в Сан-Паулу, Бразилия. Источник: фейсбук-страница магазина Истории Как живут независимые книжные: от Конго и Бразилии до Польши и Таиланда. 9 историй Игры на крыше киоска, слезы в магазине и вор, вернувший украденные книги
Мы используем куки, чтобы вам было удобнее пользоваться Bookmate Journal. Узнать больше или